Гомель первым поставил спектакль о деменции. Большое интервью с режиссером. Интернет-журнал «Белка. Гомель»

В Гомельском городском моло­дёжном театре под закрытие сезо­на представили новый спектакль «Папа» о дочери и её теряющем память отце. Почему «Папу» нуж­но обязательно посмотреть и кто в этой истории жертва, рассказы­вает режиссёр спектакля художе­ственный руководитель театра Виталь Кравченко.

— Видели, в Сети уже появились первые отзывы зрителей. Кого-то спектакль заставил вновь прожить болезненные моменты из прошлого. А для вас в таком выборе пьесы для постановки есть что-то личное?

— Не в прямом смысле. Никто из близких родственников, слава богу, не страдает и не страдал потерей памяти. Но какие-то глубинные дет­ские комплексы, касающиеся семьи, безусловно, получили в нём выход. В процессе репетиций я понял, что этой постановкой словно закрываю некий гештальт. Моим дипломным проектом был «Братья и Лиза» о сложных отно­шениях братьев, в «Королеве красоты» звучит тема матери, а здесь — папа. Не могу пока до конца разобраться и ответить даже себе — почему так? Это своеобразная исповедь, скорее всего.

Тема человеческого выбора всегда глубоко меня волновала. Смотрите, в «Королеве красоты» дочь оказывается перед сложным моральным вопросом: жить собственной жизнью или забо­титься о матери. Она выбирает второе, и в итоге всё заканчивается трагедией.
В «Папе» выбор снова делает дочь. В спектакле я даже выделил это, заострил. Пьеса заканчивается сценой, где Андрэ сидит в своей палате и раз­говаривает с медсестрой. Мне же хоте­лось, чтобы точку поставила именно дочь. Поэтому я сочинил свой финал, не переписывая и не дописывая автора. Не буду сейчас раскрывать подробно­сти, чтобы не разрушать интригу для тех, кто ещё не видел спектакль. Скажу только, финальная сцена очень тяжё­лая, она немая, без слов, но это и соз­даёт очень мощное напряжение.

У меня были сомнения, как «Папу» примет зритель. Захочется ли тем, кто сталкивался в жизни с той же ситуа­цией, что и герои спектакля, заново переживать вместе с ними всё это? А тем, кто не сталкивался, тема может показаться какой-то далёкой. Но в зале увидел неравнодушие, и отлегло. Зна­чит, всё-таки мы попали в цель.

На одном из показов женщину вывели из зала заплаканную, ей стало плохо. Потом она сказала: «Я наконец-то всё осознала!» Думал, не вернётся после антракта в зритель­ный зал, потому что половину пер­вого акта просидела в слезах в фойе. Но она вернулась.

Говорить о больных Альцгеймером, которые медленно впадают в беспамят­ство, неудобно, страшно, болезненно. Но нужно! Хотелось бы, чтобы люди, которые столкнулись с проблемой, нашли в себе силы прийти в театр и понять, что они не одиноки. Мне кажется, очень важно даже просто понимать, что о твоей проблеме знают и другие, что ты не один такой.

— Мне вообще сложно предста­вить, что происходит с боль­ными деменцией в нашей стране. Кажется, родственники оста­ются с проблемой наедине, о ней мало говорят, помощи ждать неот­куда… Только периодически видишь в интернете очередную листовку о пропавшем дедушке, ушедшем из дома и забывшем дорогу обратно.

— Конечно, у «Папы» помимо морально-этического мощный соци­альный контекст. Но у нас не больница, а театр. Мы поднимаем проблему и пытаемся побудить зрителя к размыш­лениям, а может, и действиям. Но гото­вых ответов не даём.

Вот, например, человека волнует, а что скажет общество, друзья, соседи, если я сдам маму в этот дом пре­старелых. В спектакле возлюблен­ный дочери Пьер настаивает на том, что её отца надо поместить в специ­альное учреждение, и он абсолютно прав. Со стороны он видит наилуч­ший выход из ситуации, который Анна принимать не хочет. Хотя это избавит от мучений и её, и отца. Ведь она уже просто не справляется! Но после пре­мьеры нашлись те, кто сказал: «Слу­шайте, какая же этот Пьер сволочь!» То есть для них вполне очевидно, что так поступать нельзя. И у каждого своя правда.

— Какой получился у вас глав­ный герой, Андрэ? В пьесе он выглядит эгоистичным, мелочным, капризным. Мне пока­залось, дело не только в болезни, просто характер такой. Местами он вообще не вызывает сочувствия, если честно.

— Для меня Андрэ потерянный. Он живёт в пространстве, где постоянно переплетаются реальность и создан­ный его больным сознанием мир. Но он для него так же реален. Отец не осознаёт, не чувствует себя больным. Ему кажется, что это люди вокруг что-то постоянно замышляют, дурачат его, воруют любимые вещи. Отсюда и подозрительность, и такое невыноси­мое поведение. Все эти, как вы гово­рите, черты характера, они присущи больным деменцией. Это факт.

Опять же, в спектакле я делаю акцент на этой особенности поведения героя. Если в пьесе медсестра, с кото­рой общается Андрэ, добрая, мягкая, улыбчивая, то у меня это, знаете, такая злая тётка. Ведь для больного демен­цией границы восприятия условны. Та же медсестра может казаться ему доброй и милой, а через три минуты — монстром, который готов его убить. Как и все, кто его окружает.

Постоянная дезориентация измучи­вает человека, сводит с ума. Именно поэтому в Европе, насколько мне известно, в специальных домах для таких больных палаты обустраивают точно так же, как и комнаты, в кото­рых они жили дома.

— То есть деменция — это про хаос внутри и снаружи, в кото­рый ввергаются все сопричаст­ные? И спектакль, в общем-то, об этом? О пустоте. Вот есть человек, живёт, ходит, разговаривает, но на самом деле его уже нет. Ведь он никого и ничего не помнит.

— Что касается памяти, есть инте­ресное сравнение её с цифербла­том часов. Мы движемся по кругу и в итоге приходим к нулевой точке, с которой всё начиналось, то есть, чем старше становимся, тем больше начинаем напоминать детей. И речь не только о больных деменцией. У всех нас в старости память уже не та, события путаются, появляются лож­ные воспоминания, человек может отлично помнить то, что случилось десять лет назад, но забывать, что ел на завтрак. Об этом надо знать, пом­нить и быть снисходительнее к стари­кам: бабушкам, дедушкам, престаре­лым родителям, к их капризам. Ведь и мы, возможно, когда-нибудь окажемся на их месте.

— Да, но ухаживать за детьми, согласитесь, приятнее. Им мно­гое легче прощать. А когда твоя бабушка или мама становится для тебя ребёнком, всё будто перевора­чивается с ног на голову.

— У детей есть перспектива. Они накапливают информацию, разви­ваются, растут. Ухаживая за ними, помогая, наблюдая, обучая, мы видим отдачу и плоды этого труда. А когда взрослый превращается в ребёнка, он уже всё растерял, перспективы нет, ты не наполнишь его информацией и опы­том, ты просто изливаешь свою заботу, моральные силы в пустоту. Ведь близ­кий человек при болезни Альцгей­мера зачастую тебя даже не узнаёт. Это конец, но сколько продлится такое бес­памятное существование — год или десять лет? От осознания всего этого наступает бессилие.

— А как бы вы поступили на месте дочери? Наверняка же примеряли на себя всех героев пьесы.

— Я где-то согласен с Пьером, который настаивает, что Андрэ надо поместить в больницу. Умом. Серд­цем я, наверное, как и дочь, не хотел бы этого принимать. Поместил бы отца в специальное учреждение? Наверное, да. Но точно так же, как и она, стучался бы потом в закрытую дверь.

Пока не окажешься в ситуации, никогда не предугадаешь, как себя поведёшь.

Опять же, когда родствен­ники отдают своих теряющих память отцов, бабушек в специальный дом престарелых и потом не навещают месяцами, можно ли говорить, что они забыли о них? Возможно, они стра­дают в разы сильнее, чем те, кто наве­щает своих, им невыносимо видеть человека в состоянии, когда от него в буквальном смысле осталась только физическая оболочка. Так можно ли здесь вешать ярлыки, осуждать, гово­рить, что они чёрствые, корыстные, плохие?

— Как думаете, первые зрители прочли весь этот смысл во время спектакля? Предста­вили себя на месте отца и дочери? Сопереживали?

— На премьере я заметил, как одна девушка в первых рядах всё время ёрзала. Не потому, что спектакль пло­хой. Ей хотелось, чтобы спектакль скорее закончился, настолько невыно­симо было следить за муками героев, особенно в финале. Уверяю вас, это требует неимоверных эмоциональ­ных затрат. Но в то же время и даёт возможность выплеснуть накоплен­ное, очиститься.

Лично меня «Папа» буквально опу­стошил, не могу поднять со дна себя ни одной мысли, чувства, эмоции, настолько всё отдано спектаклю. Мне кажется, и из актёров я выжал все силы. А может, и не я, а сам материл, тема. И очень надеюсь, что зрители это прочувствовали, получили наш эмоциональный посыл.

Спектакль закончился, а зал про­сто сидел в тишине. Погружение было настолько сильным, что люди даже не захлопали. А когда, наконец, про­рвало, очень долго не отпускали актё­ров со сцены.

— На ваш взгляд, какая самая трогательная, значимая сцена в спектакле?

— Наверное, это момент, из-за которого я и решился этот спектакль ставить. Момент, когда дочь приходит прощаться с отцом. Выбор сделан, и ей теперь с этим выбором жить.

АВТОР: ЕЛЕНА ЧЕРНОБАЕВА. ФОТО: МАРИЯ АМЕЛИНА